Неточные совпадения
Через три минуты, не
глядя на часы, чтобы не растравлять
раны, Левин бегом бежал по коридору.
Он сидел
на краю печи, свесив ноги,
глядя вниз,
на бедный огонь свечи; ухо и щека его были измазаны сажей, рубаха
на боку изорвана, я видел его ребра, широкие, как обручи. Одно стекло очков было разбито, почти половинка стекла вывалилась из ободка, и в дыру смотрел красный глаз, мокрый, точно
рана. Набивая трубку листовым табаком, он прислушивался к стонам роженицы и бормотал бессвязно, напоминая пьяного...
Ничего подобного этому я не мог от нее представить и сам вскочил с места, не то что в испуге, а с каким-то страданием, с какой-то мучительной
раной на сердце, вдруг догадавшись, что случилось что-то тяжелое. Но мама не долго выдержала: закрыв руками лицо, она быстро вышла из комнаты. Лиза, даже не
глянув в мою сторону, вышла вслед за нею. Татьяна Павловна с полминуты смотрела
на меня молча.
Михайлов остановился
на минуту в нерешительности и, кажется, последовал бы совету Игнатьева, ежели бы не вспомнилась ему сцена, которую он на-днях видел
на перевязочном пункте: офицер с маленькой царапиной
на руке пришел перевязываться, и доктора улыбались,
глядя на него и даже один — с бакенбардами — сказал ему, что он никак не умрет от этой
раны, и что вилкой можно больней уколоться.
Доктор закрыл
рану рубашкой, отер пальцы о полы пальто и молча, не
глядя на раненого, отошел к другому.
Рядом с ней, худой, как скелет, с зияющей
раной в правом виске, забрызганный кровью, медленно движется Антон Михайлович Шатов, и тоже
глядит на него и
глядит в упор.
Gnadige Frau больше всего поразили глаза Андреюшки — ясные, голубые, не имеющие в себе ни малейшего оттенка помешательства, напротив, очень умные и как бы в душу вам проникающие; а доктор
глядел все
на цепь; ему очень хотелось посмотреть под мышки Андреюшке, чтобы удостовериться, существуют ли
на них если не
раны, то, по крайней мере, мозоли от тридцатилетнего прикосновения к ним постороннего твердого тела.
Павел Николаевич лежал
на мягком матрасе, в блестящем серебристом белье; перевязка его позорной
раны в ногу не причинила ему ни малейшей боли и расстройства, и он, обрызганный тонкими духами,
глядел себе
на розовые ногти и видел ясно вблизи желанный край своих стремлений.
И, все так же строго
глядя на меня и еще раз погрозив пальцем, он вынул револьвер и выстрелил себе в висок. И это нисколько не удивило и не испугало меня. Переложив папиросу в левую руку, я попробовал пальцем
рану и пошел к вагонам.
Тут я должен сделать оговорку. Наденька, или Варенька (теперь я припоминаю, что ее зовут, кажется, Машенькой), откуда-то вообразила, что я в нее влюблен, а потому считает долгом человеколюбия всегда
глядеть на меня с состраданием и лечить словесно мою душевную
рану.
Садимся обедать. Раненый офицер, у которого от
раны в висок образовалось сведение челюстей, ест с таким видом, как будто бы он зануздан и имеет во рту удила. Я катаю шарики из хлеба, думаю о собачьем налоге и, зная свой вспыльчивый характер, стараюсь молчать. Наденька
глядит на меня с состраданием. Окрошка, язык с горошком, жареная курица и компот. Аппетита нет, но я из деликатности ем. После обеда, когда я один стою
на террасе и курю, ко мне подходит Машенькина maman, сжимает мои руки и говорит, задыхаясь...